RU EN
 
 
 
 

Иван Плющ работает с объектами, живописью и звуком, создавая в пространстве галереи инсталляцию-вселенную, каждый элемент которой символичен. Красную ковровую дорожку советского ампира он превращает в кровеносный сосуд истории, а саму историю рассматривает глазами отдельно взятого человека. Жизнь этого человека пересекает эпохи: общественные символы становятся для него предметами частной памяти, а детские игрушки возводятся в статус знаков и признаков метафизического бытия.

Название выставки «Эффект липких пальцев» родом из мира нанотехнологий. В масштабе нанометра всякий инструмент (например, пинцет, служащий для захвата молекулярного объекта) не может быть обособлен от самого объекта. Дотронувшись раз до предмета, инструмент прилепляется к нему, как муж к жене, и уже неизвестно, какое атомическое имущество отдать при разводе первому, а какое — второму. Даже химик, в чьем распоряжении находился бы целый арсенал докрасна раскаленных щипцов и огненных растворителей, не смог бы развести неразлучную пару. Говоря шире, «эффект липких пальцев» — это метафора неотделимости инструмента от объекта.

Такая липкость пальцев есть первейшая характеристика истории. Взгляд историка — инструмент, из будущего открывающий доступ в прошлое. Однако точка, откуда он смотрит, сама находится внутри времени, поэтому его взгляд — это одновременно и инструмент описания, и его же объект.

Всякий человек, оглянувшись назад, сам становится немного историком. Иван следит за ним кистью художника. В живописных работах серии он строго разграничивает фигуру и фон. Фоном служит конкретный вид или сцена, в то время как фигура дается крупно, на первом плане, так что изображаемое всегда принадлежит пространству самой инсталляции. Фигура размыта: на четком фоне эффект растекания краски создается при помощи ряда сложных приемов, и в результате возникает впечатление, будто человек частный не может быть схвачен взором на фоне истории. Но человек всего лишь прилипает к фону; взгляд его становится частью уже не его собственной, а всеобщей истории. Неотделимость направлений: «вперед в прошлое» и сразу «назад в будущее» — есть не что иное, как несущее полотно времени.

Наклонная плоскость, несущее полотно эскалатора перематывается обратно, но происходит это в скрытой от глаз части конструкции. Спускающиеся в метро жители города об этом не вспоминают — эскалатор несет их вперед, и равномерность его движения, как регулярность их ежедневных поездок, привычна и скучна. Но вдруг по полотну ползет муха: ее стези скрещиваются с всеобщим вектором движения. Пассажир не может оторвать от мухи взора:

…Но, как историк,

смерть для которого скучней, чем мука, я медлю, муха.

Таково описанное Бродским удивление от нескучного поворота истории. Даже на наклонной плоскости, даже зная, чем все это путешествие кончится, муха не плачет, а кружит без устали в паутине путей, не устремленных в единое будущее. Муха такая же непоседа, как детский мячик, хотя мячик больше и серьезнее:

Наша Таня громко плачет:

Уронила в море мячик.

—Тише, Танечка, не плачь:

Не утонет в море мяч.

Таня плачет в знакомом с детства четверостишии Барто. Историку кажется, что мячик катится, ускоряясь, по полотну эскалатора, как по склону Везувия, и падает в конечном счете в море. Теплый, как голова ребенка, а потом и горячий от соприкосновения со страстной лавой, мячик оставляет на дне моря круглый след. Затем он отскакивает и попадает на шею другой девочки, то есть —видится историку — в другое жерло. Этим жерлом оказывается пещера пророчицы, вещающей для вечности:

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,

сызнова ныне времен начинается строй величавый…

Так в часто цитируемой христианами Четвертой эклоге пишет римлянин Вергилий. Как вдохновенный пророк, он смотрит в прошлое, различая при этом в будущем человеческие головы на увитом плющом склоне Везувия. Вергилий описывает цикличность времени и грядущий возврат золотого века, который христиане под знаком Креста перетолкуют на свой лад.

В постхристианской цивилизации вещба пророчицы кажется детской забавой, однако Сивилла найдет себе место и внутри нашего дома-храма: удержавшись в нем за колонну либо за шест, она начисто прилипла к времени. Крест ли, шест ли — перед нами вещественный инструмент, осуществляющий связь прошлого с будущим. Сколько раз спускающимся в метро пассажирам казалось, что строй времен уже не вернется в точку, откуда началось движение, однако пророчица, шурша пурпурной юбкой, делает именно это: она возвращает полотну эскалатора положенный круг.

«Не бегите по эскалатору!» — звучит голос усталой сотрудницы метро. Это голос Кумской Сивиллы, призывающей каждого пассажира задуматься о своей жизни. Так частное существование становится на ленту времени, так пальцы обывателя оставляют на нем липкие следы.


Алексей Гринбаум