RU EN
 
 
 
 

Говоря о недавних работах Андрея Гросицкого, невозможно не учитывать эволюцию художника на протяжении предыдущих пятидесяти лет. Его изобразительное кредо сформулировано много лет назад и закреплено во множестве произведений; оно подлежало уточнениям и усовершенствованию, но никогда не подвергалось сомнению. Сегодня зритель вправе говорить об узнаваемости и неповторимости живописи Гросицкого не только в рамках русского искусства, но и в масштабах тех глобальных сдвигов, которые претерпело европейское искусство за пол-столетия.

Будучи художником одного мотива – изображения конкретной, «выделенной» вещи – Гросицкий совершенно не страдает однообразием. Дело, конечно, не в том, что художник варьирует ряд предметов или вносит нюансы в особенности их передачи в картине. И даже не в том, что определенное, хотя, разумеется, нелинейное движение наблюдается чуть не от работы к работе – во всяком случае, год от года. Гросицкий, оставаясь верен избранному вектору, умудряется не столько обнаруживать в нем очередные глубины – нельзя сказать, что он становится «метафизичнее», – сколько разворачивать его в ином, неожиданном аспекте.

Один из лейтмотивов этих лет – изображение ткани – напрочь лишен брутальности и агрессивности предшествующих работ, их металлического лязга и скрежета. Наброшенная на предметы ткань – давно волнующий художника сюжет – напоминает об учебных постановках, казалось бы, оставленных истории десятилетия назад. Гросицкому и впрямь это может быть важно в личном контексте отношения с московской живописной школой – та выступала тормозом инноваций на протяжении всего прошлого столетия, но обеспечила и своеобразную, привлекающую радикальным консерватизмом выразительность тем ее представителям, кто сумел концептуализировать ее тихие обретения. Однако обманка здесь не просто элегантно отсылающий к классике изобразительный метод – обманывает и кажущаяся легкость восприятия. Назывная очевидность наименования картин – «Желтая ткань», «Оранжевые складки» – маскирует их почти космическую и при этом бессобытийную драматургию. Вполне бытовой мотив – полки или рамы, в которой уютно размещен цветной лоскут полотна – без всякого метафорического переноса предстает полем борьбы упорядоченных и хаотических структур, рациональных и спонтанных стратегий, которые не сменяют друг друга, но сосуществуют или проступают одна из-под другой. Ткань – снайперски точно выбранный для этой операции предмет: граничащий с абстракцией, являющийся чистой, протяженной, разрезанной на куски бескрайней материальностью, но необходимый для того, чтобы обозначить, очертить, подчеркнуть тело. Примета человеческого в суровом мире вещей Гросицкого – не забываем, порожденном равно знакомыми художнику индустриальной и постиндустриальной эпохами.

Несколько картин 2009 – 2012 годов выстраиваются в серийной последовательности. Они содержат визуальное размышление о первичной материи, об оформлении хаоса, о наложении слоев. Это плоды спокойного, пристального наблюдения материальной основы вещей, проступающей под привычной оболочкой, – или, наоборот, неотвратимо надвигающейся пучины безвестного, встречи с которым так опасается наш разум в будущем.

Бесформенная аморфная масса – иногда художник называет ее биомассой – новая весомая метафора живописи (еще недавно в качестве такой яркой метафоры в его искусстве выступал тюбик краски). Эти цветастые фактурные «пузыри земли» полноправно и даже навязчиво выпирают в третье измерение, достигая полного совпадения абстракции и гипертрофированного иллюзионизма. Гросицкий, всегда стремившийся к ощущению тактильного воздействия, довел его здесь до предела возможностей. Биологический план ранее не проявлялся в его искусстве с такой пугающей отчетливостью. Вот только вызрели здесь не молодые побеги – вызрела ужасно древняя, до-архаическая, хтоническая материя, пробивающая кору живописи: странный, трудно объяснимый нарост на ее и без того ощутимо пострадавшем теле. Гросицкий словно сообщает: живопись больше не эволюционирует, все ее направления и возможности открыты, а бытование ее в чистом виде, без оглядки на другие медии, осталось в прошлом. Но художник, изрядно приложивший руку к ее причудливому совершенствованию, может в свои годы позволить себе удовольствие обнаружить один из ее неизведанных уголков. Прикоснуться к одному из ее пределов.

Сергей Попов